Записки отчаяной графоманки

( как спят трамваи )

Мне стала очевидна округлость
мира,
когда в ушную раковину музыка
лилась.
То был не реквием, то был не вальс -
чужого сердца несмолкающая
лира.

О что тут началось! Окружности и
кольца
затеяли устроить хоровод
(бывает так, когда глядЯ на небосвод,
глаза нечаянно ошпаришь
солнцем).

Вертелись мельницы, и стрелки
циферблата
всё шли по кругу, убыстряя шаг,
казалось, будто незнакомый маг
прибавил росту мне и сделал
акробатом:

Патронным поясом огромного
солдата
объять хотелось стан земли,
и тело, подражая гибкости змеи,
сомкнуться жаждало
покато.

По краю кружки всё скользили
пальцы
и повторяли таинство вращенья.
Души огромность сокращенье
нашло свое на круге
пяльцев...

Я поняла загадку колеса... его стремление к
вращенью,
грусть завершенности
и неустойчивости - бремя,
пленительную замкнутость и жажду
поглощенья...

( Чем еще хорош? )

( ещё )

Esmu godprātīgs gaidītājs. Ar stažu. Es gaidīju ostās un lidostās, pieturās, zem svešiem logiem, pie durvīm, krēslos un gultās. Es gaidīju zvanus un īsziņas, vēstules, tumšas ēnas uz baltā fona.
Bet pietiek. Pacietībai - atvaļinājumu, klusumam - brīvdienas.
Mentola cigaretes vairo depresiju, kafija - trauksmi. Jāsavairo vēl drusku...

Что за кокетство и легкость над городом
ночью осенней царит в тишине?
В пачке балетной фонарь, юбка-колокол
тканью прозрачной висит на стволе

липы медовой, увешанной золотом,
климтовой роскошью и апликацией.
И в легкомысленно-тонких узорах
дуб притворился игривой акацией.

Тысячелистник весь в рюшах и кружевах
робко белеет в завитой траве.
Где же забор, преисполненный мужества,
ржавый, суровый, рожденный в жаре?

Вот он струится, как лента гимнасткина
плавными кольцами воздух смыкая...
Всё здесь резвится! Всё новые маски
город осенний себе примеряет.

Mazajai muļķei nepietika laika, prāta un drosmes, lai saredzētu redzamo. Laikus. Mazā muļķe žēlo un priecājas.
Taču viņai tagad ir zelta diegs, kas glabājas burvju lādē.

( см. здесь )

vientulība
( tālāk )

Направление юг - северо-запад. Снизу вверх. Левая половина параболы. Огибаю периметр карты красным следом маршрута.
Почему-то Курземе - всегда отдых. Вернее, отдых - всегда Курземе. Как и в этот раз. Рига - Талси - Дундага - Колкас рагс.

( увидеть своими глазами )

добрый

( +12 )

Каждое утро я просыпаюсь в постели с гремучими
змеями,
чьи хвосты неисправной волной жужжат,
заливаются бубнами:
сансара, сансара, сансара...
Каждое утро кто-то стучит в барабаны,
сверлит отверстия в стенах, меняет обои...
Я терпеливо пытаюсь добиться нирваны,
я терпеливо ищу покоя,
в капельке крови скользя эмбрионом,
балансирую на острие иголки.
Каждое утро хлопают двери,
и из открытых окон доносятся толки,
но я не слушаю, я лишь стараюсь поверить
непременно в возможность мокши.

"Проснувшись однажды утром после беспокойного сна, Грегор Замза обнаружил, что он у себя в постели превратился в страшное насекомое."
Придя однажды вечером в лес, bezstaibezsvori обнаружила, что превратилась в маленькое, быстрое насекомое.

Сидя на опрокинутом стволе, вдыхала аромат дерева...


( + )

Man palika, laikam, tikai skaisti vārdi, tikai drukāti burti, klusums, kas taviem soļiem seko... Atmiņas, domas un asaras un nekā vairs... Naktis un dienas vienā katlā - pelēkā peļu, pelnu klusa un drūma krāsa. Es brīnos, kāpēc mani vēl nav apēdušas žurkas, kāpēc man veselas rokas un kājas, kāpēc lidmašīna nekrīt uz manu māju... Es tak to gaidu un gaidu... Visur taču krīt - to rādīja nolādēts televizors, par to kliedza, uzmācoties manam trauslumam, agresīvs radio. Lūdzu, atnāc un izslēdz. Nē, labāk izmet pa logu. Sadauzi. Un es basām kājām staigāšu pa ekrāna stikla gabaliem, gabaliņiem, kamēr atkal neatnāks vaina, un es jautāšu viņai, kura tā esot... Es gribētu aizlidot projām... ar televīzijas torni, kuru sūta katru nakti Daugavas krastā uz augšu, laikam, tur, kur ir kosmoss un spīdošas zvaigznes. Varbūt tu pat atnāksi mani pavadīt...mazā stāvēsi lejā, kamēr es māju tev ar roku pa logu, čūkstot: "piedod, ak, piedod"...

свернувшись клубком на коленях, слушать сказки о том, как годами грустит, опустив печальную голову-фонарь, брошенная невеста-дерево, высохшая и угловатая от старости, в белом шлейфе искрящегося снега с растрепавшимися, поредевшими косами-ветками. Грустит, стоя на перекрестке заброшенных, нехоженных дорог, одиноко слушая стон угрюмых троллейбусов и визг электричек...

За моим окном пульт управления атомным реактором, куча светящихся, мигающих кнопочек, лампочек. Всё время тянет нажать красную...

В небе снова плескаются звезды.
Вновь утоплен блестящий крючок
луны.
Надо мною чуднЫм рыболовом
ночь с улыбкой недоброй
стоит.
Мне не надо червей и прикорма.
И не нужен охотничий
трюк.
Пусть пронзает мне щеки и горло
металлический месяц -
крюк.
И окрасится кровью небо.
Звезды розовый примут
цвет.
В этот месяц добыча я первая.
Будет пышной и сладкой
смерть.

найти кнопку "Выкл".

В туманном городе с клыкастыми
церквями
Есть кишки-улицы, усыпанные
цветом
Лилово-бархатных безудержных
мечтаний,
Не вянущих ни стужею, ни
летом...
Наполнен воздух терпким
ароматом
Янтарных листьев, нежащихся в
свете.
Сюда приходят часто
музыканты
Узнать, что будет в их альбоме на
рассвете,
Сюда приходят часто и
поэты,
Художники спешат и жмурятся, как
дети,
Оставив бездны черные, глухие
парапеты,
Забыв о трепете, не попадая в
сети.
В огромной паутине, сотканной из
веток,
Фонарь-паук в мохнатой желтой
шубе.
Макушка дерева с обилием
прищепок -
Синицы россыпью на сучьях словно
бусины.

И сердце быстрое, как лапки
кошкины,
По ледяному снегу
семенящие,
Когда в карман кладешь
горошинами,
Мгновенья с облаков
летящие.

Как же это было? Как получалось поэзию вдыхать, ощущать ее почти физическое присутствие? Как? Непостижимым прошлое кажется всегда. Непостижимым и прекрасным.
А что сейчас? Ходишь по старым местам и ощущаешь только... воспоминания. Каждый закоулок полон тайн уже открытых ранее и не открывающихся больше...снова...лишь память о былом их величии говорит, что здесь есть что-то особенное.
А что теперь? Цветные подушки в доме, свечи на окнах, разноцветные бусы, обои цвета осенней травы... "Весь этот хлам - это амулеты, отпугивающие ведьм" Весь этот хлам - попытка создать раковину для уязвимого, ослабевшего, мягкого... попытка, обреченная на... поиски еще больших глупых способов почувствовать цельность.
И в книгах видишь то, что мучает, то, что хочешь видеть:
"Переход от одной сцены, одной поры, одной жизни к другой или к другому свершается неуловимо. Вдруг, шагая по улице, наяву или во сне, впервые сознаешь, что годы пролетели, что все это минуло навсегда и останется жить лишь в памяти; а затем память со странной, захватывающей яркостью обращается на самое себя, и ты без конца переживаешь одни и те же сцены и эпизоды, в мечтательности и задумчивости, -- идя по улице, лежа с женщиной, читая книгу, беседуя с незнакомцем... Вдруг, но всегда с ужасающей настойчивостью и с ужасающей точностью, эти воспоминания вторгаются, поднимаются, словно призраки, и пронизывают все фибры твоего существа."
Генри Миллер. "Черная весна"